Я открываю рот — и немею.

…Я открываю рот — и немею.
В горле застряли тяжёлые комья.
Я рассказать ей, что́ в сердце тлеет,
Но отступаю к спасительному безмолвью.

Она — моя гавань, маяк, моя пристань.
Самая тёплая, самая близкая.
Но почему же тогда мои мысли —
Словно ножи, а не письма, не записки?

Я боюсь не того, что она не услышит.
Я знаю — услышит, и сядет рядом,
И тихо спросит, и тихо выдышит
Всю мою боль своим тихим взглядом.

Я боюсь, что, когда откроюсь,
Она вдруг станет обычным взрослым.
Что мир, где мы двое, вдруг покачнётся,
Станет чужим, невозможным, простым и жёстким.

Но если не ей — то кому же? Никто не поймёт.
Никто не обнимет так, чтобы треснуло небо.
А без неё я — за бортом, я — не тот,
Я — даже не я, я — никто. Мне бы…

Мне бы набраться того, что смелей,
Чем мой страх. И шагнуть, как в омут.
Она — моя жизнь. И не будет светлей.
И если молчать — я себя переломлю.

…Я подойду. Я скажу: «Помолчи».
И заплачу. А она обнимет.
Взрослые тоже боятся в ночи.
Но мы их бои — это наши. Не вымем.

Мы просто очень хотим одного —
Чтобы нас не судили, а просто любили.
Я расскажу. Ничего. Ничего.
Она — мой мир. А миру можно вскрыть жилы?