Им было восемнадцать — и билет в один конец.

Им было восемнадцать — и билет в один конец.
Съёмный угол, хлеб на двоих, но вместе — как венец.
Двадцать лет метелей, двадцать лет они вдвоём.
Мама верила в папу, папа строил этот дом.


Сначала долго ждали дочку — это я.
Папа плакал: «Вся в меня, моя кровь, моя семья».
Через шесть лет — брат, мамин портрет и тихий взгляд.
Мама выдохнула: «Вот теперь мы — полный отряд».


Я — папина копия, брат — мамина нежность.
Нас двое таких, а любовь — безбрежность.
Если мама рядом, папа рядом — всё не зря.
Мы — их сердце. Их главные три сентября.


Потом разъехались по разным. Папа в поездах ночных.
Но каждые две недели он стучал в наш подъезд — и мы летели к нему в объятья втроём.
Мама прятала улыбку, но я видела: она ждала.
Сквозь километры их тянуло — как магнитная стрела.


Не выдержал папа. Вернулся с розами, мокрый от снега:
«Я больше не хочу приезжать. Я хочу домой. Навсегда».
Мама плакала в прихожей. Мы шепнули: «Ну наконец-то».
И они сошлись. Как будто не было разлук. Только любовь и два крыла.


Но у папы заболело внутри. Молчание, кресло, темнота.
Мы сели рядом — я, брат, мама. Его броня и теплота.
Я сказала: «Ты вытащил нас. Теперь наша очередь. Вставай».
И он встал. Не сразу. Но встал. Улыбнулся: «Вы — мой рай»


Двадцать лет — с перерывом на «прощай, до утра».
Они расставались, но выбрали друг друга. Раз и навсегда.
Теперь папа шутит, мама светится изнутри.
Нас четверо. И мы — друг у друга внутри.


Двадцать лет — и разлуки, и встречи у вокзальных дверей.
Но они всё равно возвращались — друг к другу и к нам поскорей.
Теперь папа смеётся, мама греет его своей теплотой.
Нас четверо. Мы — одна нота. Один голос. Одна семья. Домой.