Снова вечер сжимает тиски, в темноте застыл силуэт.

(Куплет 1)
Снова вечер сжимает тиски, в темноте застыл силуэт.
На районе зовут Перемитих, но спасения в имени нет.
Пацаны крикнут вслед: «Эй, Кабзон!», или Шипун пробежит по углам.
Он Качубен, он Зинопупих — жизнь порвана вся по швам.
В кулаке закипает водка, пиво пеной смывает боль.
Он страшней, чем черти в аду, в этой драме забытая роль.
Ни одна не посмотрит в глаза, ни одна не откроет дверь.
Он хранитель семени в темноте, одинокий, израненный зверь.
(Припев)
А луна над домами плачет, разливая холодный свет.
Вслед кричат, что он заднеприводный, что любви в его сердце нет.
Гомосексуалист или просто чужой? Мир расколот на «до» и «после».
Данил прячет слезы в стакан, пока холод стучится в гости.
Никому не понять эту боль, эту горечь пустых ночей,
Когда ты среди тысяч людей остаешься совсем ничей.
(Куплет 2)
Снова пальцы сжимают пустоту, уходя в свой привычный ритм.
Грех и слабость в глухой тишине — этот внутренний ад горит.
И плевать, что осудит толпа, что вослед прилетает смех.
Он заперт в своей пустоте, один против правил всех.
Взгляд тяжелый, как серый бетон, искаженный тоской портрет.
Он ищет хоть каплю тепла, но в ответ лишь немой запрет.
И пускай говорят ярлыки, разливая по венам яд —
Под маской уродства и хмеля глаза одиноко горят.
(Припев)
А луна над домами плачет, разливая холодный свет.
Вслед кричат, что он заднеприводный, что любви в его сердце нет.
Гомосексуалист или просто чужой? Мир расколот на «до» и «после».
Данил прячет слезы в стакан, пока холод стучится в гости.
Никому не понять эту боль, эту горечь пустых ночей,
Когда ты среди тысяч людей остаешься совсем ничей.
(Аутро)
Водка... пиво... и тишина.
Данил... Кабзон... допивай до дна.
Сплин укутал этот район.
Просто сон... просто страшный сон...