Ревет мотор на старом «Катерпиллере»,

Ревет мотор на старом «Катерпиллере»,
Сметает Сашка свалку в никуда.
Он сорок тонн везет на этом киллере,
А за душою — стылая вода.
Вчера он снова перебрал у Генки,
Проснулся утром с горечью во рту.
На кухне сохнут детские колготы, 
Но детский смех заполнил пустоту.
Теперь лишь дизель греет кабину стылую,
И руки помнят сталь тяжелых грез.
Он променял семью на водку постылую,
Не замечая материнских слез.
За рычагами прячется от совести,
Давя ковшом вчерашние мечты.

(Припев)
Эх, Саня, Саня, Борбоев Александр,
Твой желтый бог тебя не исцелит.
Ты пропил дом, ты превратил жизнь в панцирь,
И твой кулак по-прежнему болит.
Осталась Даша. И остался Тёма.
Смотри в окно из грязного стекла:
Там без отца растет мальчишка дома,
А мать седые косы заплела.
Ковш опускается, срезая пласт земли,
Но этот грунт уже не даст ростки.

(Куплет 2)
Дашутка крутится волчком на двух работах, 
Артемке куртку надо к октябрю.
Она забыла цвет своих субботних бантов,
Сказав ребенку: «Папу я люблю».
Мальчишка ждет его у старой двери,
Рисует танки, смотрит на портрет.
Он до сих пор словам соседским верит,
Что папа просто уехал на объект.
А Сашка жмет педаль до боли в пальцах,
Земля летит из-под железных шин.
Ему б сейчас обнять жену на пяльцах...
Но он для них — пропащий блудный сын.
И только ночью, заглушив машину,
Он видит их сквозь пьяную пургу.

(Припев)
Эх, Саня, Саня, Борбоев Александр,
Твой желтый бог тебя не исцелит.
Ты пропил дом, ты превратил жизнь в панцирь,
И твой кулак по-прежнему болит.
Осталась Даша. И остался Тёма.
Смотри в окно из грязного стекла:
Там без отца растет мальчишка дома,
А мать седые косы заплела.


Звонок. Номер жены. Рука дрожит.
— Алло? Я... скоро буду. Навсегда.
— Не надо, Саша. У Артема жар и сыпь.
Мы уезжаем. Больше нет следа.
Гудки. И тишина рвет перепонки.
Железный зверь стоит, уткнувшись в грязь.
У парня твоего твои глазенки,
А ты катарству бульдозерной власти.


Свистит метель над ржавым механизмом.
Стоит бульдозер посреди зимы.
Отец остался с собственным цинизмом,
Когда из дома уходили мы.
Семья ушла. А Сашка курит молча,
Стирая сажу грязным рукавом.
И давит боль, что стала вдвое больше,
В его давно заброшенном пустом.