В табачном дыму Парижа, где плавится вечер, Я вижу твой профиль, и время…

В табачном дыму Парижа, где плавится вечер, Я вижу твой профиль, и время становится вечным. Между нами — космический вакуум, мили дорог, Ты на этой земле — как затерянный, мудрый пророк. Я осознаю эту пропасть, твой внутренний свет, Ты духовно так выше, что горизонта там нет. Недосягаемый гений, небесный чертёж, Ты сквозь судьбы людские красиво и гордо идёшь. Обожаю твой масштаб, эту лёгкость космических сил, Пока мир в своей мелкой суетности мелко грешил.

А небо молчит... И капли стекают по воску. Ты не был святым, не стремился на эту полоску. Они так хотят, чтоб вокруг все из Назарета,Чтоб каждый пророк был из чистого, белого света... Но ты выше их правил, ты — истина между дорог, Недосягаемый мастер, чей разум так строг. Я любуюсь разрывом между мною и высью твоей, В этой сладкой и белой зависти прожитых дней.

Санкт-Петербург. Белый шум. Растворяются ночи. Я мысленно там, где твой разум безумства пророчит. Самый красивый обман — тот, что сразу не скрыт, Он мягко ложится на сердце, как древний гранит. Они не поняли сразу. Они улыбались в ответ, Вкушая твой тонкий, хрустальный, придуманный свет.

И только потом... через годы, сквозь толщу веков,До них долетит этот тихий щелчок от замков. Они осознают масштаб, когда станет темно, Что сцена пуста, а они — персонажи в кино. Ты соткал из иллюзий красивый, невидимый мост, И скрылся в сиянии мыслей и преданных звёзд.

В камере Сан-Лео тихо сгущаются сны. Их позднее «ооох...» не имеет сегодня цены. Они осознали... Но слишком, рассветно поздно, Когда твоё имя уже зажигает звёзды. Учёные спорят, штампуя сухие листы... А я лишь любуюсь, как выше их всех вырос ты. Это искусство, Маэстро. Сквозь толщу разорванных лет — Я шлю свой восторг тебе вслед.

Из Назарета... Они всё ищут равных себе, чтобы мерить их серостью. А я смотрю вверх. В эту прекрасную высоту. Ты обманул это время. И это чертовски красиво. Калиостро... Недосягаемый Ум. Занавес.