Балладах о Шуте

Белая башня стоит на костях —
Раствор замешали на детских «прости».
Там нет имён. Там нумеруют плоть,
И номер стирают, когда сгниёт.

Там стены впитали столько немых «не надо»,
Что воют сами — тихо, из подвала.
Там мальчик считал чужие вдохи в стене —
И слышал, как счёт обрывался. Извне.

Мешки выносили — он выучил звук:
Так шелестит ребёнок, ставший «продукт».
И он разучился плакать. И жить.
Осталось: смотреть. Запоминать. Копить.

Куплет 2 (Девочка-Свет)

Но в трещину камеры — тонкой, как нерв, —
Однажды вполз свет. Живой. Из «семь».
Девчонка, чью кожу исчертили иглой,
Светилась — как светится рана... нет. Постой.

Как звезда светится. Последняя. Та,
Что видно, когда уже съедена тьма.
Она рисовала лучом на стене
Дом, которого не было. Дверь. Тёплый снег.

«Держись, — шелестела сквозь мёртвый бетон. —
Я слепила тебе крошечный сон».
И мальчик, молчавший, наверное, вечность,
Прижался щекой к чужому свеченью.

Он не знал ещё: в башне любовь —
Это метка, где надрезать вновь.
Они всё видели. Всё считали.
Связь — это рычаг. Рычаги здесь ломали.

Куплет 3 (Протокол семь)

Стол был холодный. Ремни — по росту.
Детские. В башне всё по ГОСТу.
«Перенос дара. Реципиент — левый.
Донор... — скрип пера, — материал. Расходный».

Свет тянули из жил — как тянут жилы.
Он чувствовал вкус её жизни. Он пил её —
Пристёгнутый, воющий в кляп, против воли,
Глотал её свет — и горел от боли.

Она не кричала. У доноров к финалу
Кричать уже нечем. Совсем.
Она отыскала его глаза. Улыбнулась.
Улыбка стекла. Ладонь — разомкнулась.

«Свети за ме...» — и лампы моргнули.
И где-то в журнале вывели «нуль».
А в мальчике — свет. Тёплый. Её.
Застрявший навеки, как в горле — нытьё.

С тех пор, когда светит — он слышит тот стол,
Скрип ремней. Перо. Протокол.

Припев

Смейся, Шут, смейся — глотай и свети,
Смейся — в тебе её смерть взаперти.
Ты — не ребёнок. Ты — тёплый гроб.
Ты — лампа, в которую вкручен труп.

Куплет 4

Он стал повторять их — до жеста, до дна:
Походку, зевок, дрожь пальцев, тона.
Но люди в халатах седели за ночь:
В его лице к ним являлась дочь.

Та самая. Из «протокола семь».
Отец её сам подписал перенос —
И вот она смотрит из детских глаз,
И светится. И не задаёт вопрос.

Вопрос был бы милостью. Свет — молчал.
И этот молчащий свет их сжирал.
Тогда решили: не видеть лица.
Железо. Заклёпки. Клепать до конца.

Живьём. Без наркоза — «наркоз дефицит».
Молоток по лицу, что ребёнком лежит.
Двенадцать заклёпок — по счёту грехов.
Он смеялся под каждой. Он был готов.

Смех под молотком — вот что их добило.
Так не смеётся то, что живо.

Припев

Смейся, Шут, смейся — сквозь сталь, сквозь болты,
В башне давно уже мёртв только ты.
Ты — не человек. Ты — сосуд.
Ты — свет, что заколотили в сосну.

Бридж (шёпот из-под железа)

А кто под маской?.. Не смотри. Не стоит.
Там то, что осталось от палаты седьмой.
Сто лиц я украл. Сто голосов.
Её — не крал. Её в меня влили.

Она во мне светит. Она во мне стынет.
Она умирает во мне — каждой ночью, поныне.
Я слышу: «Свети...» — и я свечу.
Я — её крематорий. Я — её свеча.

...И в три часа ночи, в уснувшей башне,
Свет вышел из камеры. Смех. Настоящий.

Куплет 5

Он не убивал их. Он им светил.
Её сияньем — в упор, изо всех жил.
И каждый в том свете увидел её:
Стол. Ремни. Улыбку. Перо.

Он дал им побыть на её месте — в свету,
Что выжигал не глаза — вину.
Они сами вскрывали пломбы вен,
Сами шептали «прости» — стенам.

Отца он оставил последним. Живым.
Просто светил. Стоял и светил.
Всю ночь. Дочерним, тёплым, родным.
Наутро от человека — остыл

лишь силуэт на белой стене,
как после вспышки. Как память о дне.
И Шут пошёл выше — этаж за этажом,
И башня впервые молилась. Ножом.

Куплет 6

Детей он вывел — тех, что дышали.
Светил им дорогу. Они дрожали:
Свет был красивый. Свет был её.
Но пах этот свет — как всё то зверьё.

Они уходили — не обернулись.
Никто не сказал «спасибо». Не смог.
Спасителя с лицом из железа
Боятся сильней, чем клетку и ток.

А небо порвалось — трещиной, вкось,
И мир раскололся, и их разнесло.
Он падал в чужой, нездешний рассвет
Один. Как всегда. С мертвецом в груди — свет.

Финальный припев (без музыки)

Смейся, Шут, смейся — тюрьма сожжена.
Только тюрьма — она вшита. Она —
под маской, под кожей, в лучах, в тишине.
Ты вышел из башни. Башня — в тебе.

Аутро (колыбельная — если колыбельные поют мёртвым)

В новом мире хохочет Шут на пирах,
И свет — её свет — дрожит в рукавах.
Толпа рукоплещет: «Чудо! Артист!»
Никто не заметил: свет — плачет. Вниз.

А ночью он тянет маску — с мясом, с трудом.
Она не снимается. Маска — теперь его дом.
И лучик — её — выползает, дрожа,
И гладит заклёпки. По кругу. Все двенадцать. Как сторожа.

Спросишь: «Кто ты?» — поклон, кувырок,
Звон бубенцов, как последний звонок:
«Я — склеп, что научили сиять.
Я — та, кто умерла. Я — тот, кто не смог.

Я — любой...

...а собой — мне уже не бывать».