Мать ждала у калитки три года и три зимы.

Мать ждала у калитки три года и три зимы.
Он писал: «Всё нормально. Мам, не плачь. Дождись».
А потом пришёл треугольник без марок — казённый лист.
«Ваш сын геройски пал. Соболезнуем. Извините».

Она не кричала. Она просто села на снег.
Соседка сказала: «Бог дал — бог взял, человек».
А она всё держала тот лист, будто сына рукой,
И шептала: «Вернись… я не знаю, как быть одной».

Война — это не кино. Война — это грязь и крик.
Это мальчик, который в восемнадцать уже старик.
Это запах палёной стали и мокрой земли.
Это письма, которые до дома не дошли.

Война — это тишина после взрыва. А после — ад.
Это стонущий лес, где солдаты без касок спят.
Это матери, что до седых волос ждут у дорог.
Война — это Бог, который, наверное, просто оглох.

Я стоял на высоте, что брали пять суток подряд.
Рядом парень из Рязани — ему был двадцать первый год.
Он показывал фото: «Смотри, это дочка. Малышка, три.
Я вернусь, я ей обещал. Ну, держись, не умри».

А наутро его накрыло — осколком в висок.
Я тащил его тело, и мне казалось — он просто прилёг.
Я кричал: «Вставай, твоя дочка ведь ждёт, дурак!»
Но он уже видел небо, которого нет никак.

Война — это не кино. Война — это грязь и крик.
Это мальчик, который в восемнадцать уже старик.
Это запах палёной стали и мокрой земли.
Это письма, которые до дома не дошли.

Война — это тишина после взрыва. А после — ад.
Это стонущий лес, где солдаты без касок спят.
Это матери, что до седых волос ждут у дорог.
Война — это Бог, который, наверное, просто оглох.

Я вернулся. А он — нет.
Я живу за двоих. И за тех троих.
Я ношу их имена в себе — они не болят,
Они просто есть. Как белый-белый свет.

Я не знаю, зачем это было. Кто скажет — врёт.
Только кладбище знает правду. Оно не врёт.
Трава вместо имён. Гвоздики на снегу.
Я прошу: не надо войны. Я прошу: я не могу.

Трава вместо имён…
Трава вместо… имён…
Не надо.
Не надо.
Тишина.