Мрачная готическая баллада

Под утро колокол простыл,
И плыл туман с речного дна,
Как будто сам Господь забыл,
Кому здесь милость, кому тьма.
Сырой помост, немой топор,
Веревки, черный мокрый двор,
И ворон, севший на кресте,
Клевал зарю в густой мгле.
Толпа стекалась, как чума,
В плащах, в проклятьях, в сапогах,
И каждый нес с собой не суд,
А жажду пепла на губах.
Ее вели сквозь этот рев,
Сквозь шепот: «Ведьма. Сжечь. Казнить».
Но было в ней спокойней смерть
И чище, чем у них, лицо.
А он стоял у плахи бел,
Как мел, как саван, как стена,
И сталь в руке его дрожала,
Как будто знала, чья вина.
Он был обучен не жалеть,
Не думать, не смотреть в глаза,
Но в этот час слепой закон
Впервые сам себя предал.
Она взглянула на него
Не как на палача и суд,
А как глядят в последний раз
На дверь, которую замкнут.
И в этом взгляде был закат
Всех слов, что люди не сказали,
И тихий ужас тех сердец,
Что слишком поздно узнавали.
Он меч не поднял. Смолк и двор.
На миг затихла даже мгла.
Тогда из тысячи гнилых
Глоток взметнулась похвала
Не милости, не небесам,
А злобе, что живет в толпе:
«Руби, палач. Не смей щадить.
Пусть ведьма сгинет на заре».
И площадь вздрогнула, как зверь,
Почуяв кровь еще до ран.
И каждый крик летел, как гвоздь,
Вбиваемый в живой туман.
Он мог бы бросить меч во прах,
Шагнуть к ней, встать с ней на краю,
Но знал: толпа сожрет двоих
И назовет то правым судом.
Она молчала. Только свет
Лежал у глаз ее, как лед.
И было страшно оттого,
Что в ней не бился страх, а взлет.
Как будто выше всех костров,
Всех приговоров и церквей
Она уже ушла туда,
Где нет ни плах, ни палачей.
А он остался здесь, внизу,
Под колоколом и золой,
И выбор стал страшней, чем смерть:
Убить ее или толпой
Быть разорванным в тот же миг,
Оставив ей еще больней
Не милость, нет, а долгий вой
Глухих, беснующихся дней.
И вот тогда, среди крестов,
Среди проклятий и ворон,
Он поднял меч, как поднимают
Не сталь, а собственный позор.
Заря на лезвии легла
Холодной красной полосой.
И небо стало как окно,
Забитое чужой доской.
Никто не вымолвил ни слова.
Лишь колокол качнулся ввысь.
И даже ветер в тот же час
Как будто сам боялся жить.
Потом взревела площадь. Смех
Пошел по камню и углам.
И этот смех был так глубок,
Что, верно, слышен мертвецам.
А он стоял среди живых,
Но сам уже не жил с тех пор.
В его ладони стыла сталь,
Как незаживший приговор.
И по ночам, когда дожди
Смывали копоть с старых крыш,
Ему мерещился не крик,
А шепот из могильных ниш.
Не укоряющий. Не злой.
Почти нежнее, чем весна:
«Ты не меня тогда убил.
Ты просто стал одним из сна».
С тех пор под сводами церквей,
Где свечи капали, как воск,
Он слышал в каждом псалме гной,
В каждом прощении допрос.
И если ночью гаснул свет,
И город падал в черный ил,
Казалось, кто-то у дверей
Беззвучно имя его звал.
Но не за мщеньем, не за ним,
А за той частью, что в тот день
Осталась там, на мокрых досках,
Где милость не смогла взлететь.