Белая башня. Белые стены.

Куплет 1

Белая башня. Белые стены.
Белые — чтобы кровь было видно.
Там крик — это метрика. Крик — это данные.
Кричишь — значит, годен. Молчишь — на выброс.

Там мальчик лежал и слушал сквозь пол,
Как этажом ниже кто-то орёт —
Час. Два. Потом — как отрезало звук.
Потом — только скрип колёс. И мешок.

Он выучил крики, как учат язык:
Вот этот — от игл. Вот этот — от тока.
А этот, короткий, сорванный, — крик,
Когда понимаешь: никто не придёт.

Куплет 2 (Девочка-Свет)

Сквозь трещину в камере — тонкой, как жила, —
К нему приходила девчонка из «семь».
Вся в шрамах от скальпелей, в точках от игл,
Она светилась. Назло. Совсем.

«Смотри», — и луч рисовал на стене
Дом. Дверь. Собаку. Нетронутый снег.
И мальчик, забывший собственный голос,
Смеялся впервые. Беззвучно. В рукав.

Но в башне ведут журнал на любовь:
Привязанность — трещина. В трещину — лом.
Их смех сквозь бетон записали в отчёт.
Отчёт подписали. Красным. Втроём.

Куплет 3 (Протокол семь)

Стол. Ремни по детскому росту.
Лампа в лицо. Всё чисто. Всё просто.
«Перенос дара. Донор — седьмая.
Расходный материал. Приступаем».

Из неё тянули свет — по живому,
По жилам, с корнем, с мясом, со стоном.
Она кричала — сначала. Потом
Кричать стало нечем. Хрип. Тишина. Дом

рисовался, наверное, ей в темноте.
А он — пристёгнутый рядом, в кляпе —
Пил её свет, захлёбываясь, воя,
Чувствуя вкус её крови в глотке.

Она нашла его взгляд сквозь агонию.
Улыбнулась разорванным ртом:
«Свети за ме...» — и приборы запели
Ровную ноту. Ноль. Всё. Протокол.

В журнале — подпись. У подписи — имя.
Отец её ставил. Рука не дрожала.

Припев

Смейся, Шут, смейся — глотай и свети!
Смейся — в тебе её смерть взаперти.
Кровь на ремнях, а свет — в твоих жилах.
Ты — лампа, в которую вкрутили могилу.

Куплет 4

Он стал отражать их — до жеста, до сна.
Но людям в халатах явилась она:
Из детских глаз, из чужого лица —
Дочь. Та, что кончилась. Смотрит. Молчит. До конца.

Один перерезал себе горло линейкой.
Второй поседел и забыл своё имя.
Третий кричал по ночам: «Выключите свет!» —
Свет не выключался. Свет был живым.

Тогда порешили: не видеть лица.
Железная маска. Заклёпки. Живьём.
«Наркоз — дефицит». Молоток. Двенадцать
Ударов по детской лицевой кости.

Кровь заливала глаза. Он смеялся.
С хрустом, сквозь сталь, под каждым гвоздём.
Смех вперемешку с кровавой пеной —
Вот что сломало их. Не нытьё.

Так не смеётся живое. Так
Смеётся то, что уже за чертой.

Припев

Смейся, Шут, смейся — сквозь сталь, сквозь болты,
В башне давно уже мёртв только ты.
Кровь под заклёпками так и не высохла.
Ты — не ребёнок. Ты — некролог с искрами.

Бридж (шёпот из-под железа)

Не спрашивай, что под маской. Не надо.
Там то, что осталось от палаты седьмой.
Там свет её бьётся, как птица в капкане,
И каждую ночь умирает — со мной.

Я слышу: «Свети...» — я свечу. Я — свеча.
Я — её крематорий, горящий сначала.
...А в три часа ночи, в уснувшей башне,
Щёлкнул замок. И началось.

Куплет 5 (Ночь длинных лучей)

Первым был санитар с этажа мясного —
Тот, что возил мешки, насвистывая.
Свет вошёл ему в глотку, как раскалённый прут.
Свист оборвался. Навсегда. Внутри.

Дальше — по списку. Он помнил всех:
Кто держал. Кто резал. Кто ставил галочки.
Коридоры кричали на все голоса —
Теми же криками, что он учил с пелёнок.

Он возвращал их. Крик — за крик.
Лаборант, что смеялся над «нулями»,
Полз по своему же журналу учёта,
Пачкая графы собственной кровью, —
и строчки наконец сошлись с реальностью.

Того, кто держал молоток, он не тронул светом.
Просто отдал ему молоток. И зеркало.
И запер. Утром за дверью нашли
Двенадцать ударов. Симметрично. По счёту.

Отца он оставил последним. Живым.
Не резал. Не бил. Просто встал и светил —
Её светом. Тёплым. Дочерним. В упор.
Отец кричал до рассвета. Просил

прощения — у стен, у стола, у ремней.
К утру от него — силуэт на стене,
Выжженный, белый, с раскрытым ртом.
Башня впервые молилась. Огнём.

Куплет 6

Детей он вывел — тех, кто дышал, —
По коридорам, скользким от красного.
Светил им дорогу. Они шли, дрожа:
Свет был красивый. Свет был её.
Но пах этот свет — палёным и мясом.

Они уходили — не обернулись.
Никто не сказал «спасибо». Никто.
Спасителя в маске, по локоть в крови,
Боятся сильнее, чем клетку и ток.

А небо порвалось — трещиной, вкось,
Мир хрустнул, как кость, и их разнесло.
Он падал в чужой, нездешний рассвет —
Один. В крови. С мертвецом в груди — свет.

Финальный припев (без музыки, только капает)

Смейся, Шут, смейся — тюрьма сожжена,
Палачи досчитаны — до одного.
Только тюрьма — она вшита. Она —
под маской, под кожей. Ты — башня его.

Ты вырезал всех. А крики — остались.
Они теперь — твой оркестр. Навсегда.

Аутро (колыбельная для мёртвых)

В новом мире хохочет Шут на пирах,
И свет — её свет — дрожит в рукавах.
Толпа рукоплещет: «Чудо! Артист!»
Не видя: с манжет — тонко капает вниз.

А ночью он тянет маску — с мясом, до хруста.
Не снимается. Маска вросла. Это — дом.
И лучик — её — выползает, дрожа,
И гладит заклёпки. Все двенадцать. По кругу.
И моет их. Каждую ночь. От того же.
Спросишь: «Кт