По капле из него стекала жизнь

По капле из него стекала жизнь,
А он молчал, не зажимая рану.
День набухал по мокнущим полям,
Где, не давая неба журавлям,
Сочился дым. И рядом что-то тлело…
Пришел медбрат. Спросил: «Кого задело?».
Кивнули на того... «А ну, держись…».
Обыскивая, хлопал по карманам,

Тот маялся, слабея под жгутом –
Медбрат тянул, надавливал коленом.
Ребята средь копченых кирпичей
Жевали сигареты. «Ваш?» – «Ничей…».
Он посмотрел – распорот, непонятен,
Тонул шеврон среди багровых пятен…
Он алое забеливал бинтом.
Лупили с правого… а тот был здесь, на левом,

Куда сползал теснимый громом фронт –
Как эхо поднималась рябь на лужах.
Зиял рябой раздолбанной вершиной
Степной курган. Текли с него машины,
Колесами расквашивая склон.
Прошел «КАМАЗ», но был до верха полн.
Глазел, перегибаясь через борт,
Солдат молоденький второго срока службы.

Медбрат сгрузил со взмокшего загривка
Рюкзак с крестом – в нем шарил на весу,
То хрупал ампулы, возил иглой в руке,
То шлепал по бледнеющей щеке.
А тот – сипел, закатывал глаза.
Был тут еще, но словно ускользал,
Пока его в брезентовом обрывке
Тащили с поля в лесополосу

К дороге, что раскисла творогами,
Хватая ветки, чтобы не упасть...
Потом – насквозь, к раздавленной стерне…
Там шла броня, и парни на броне,
Все, как один, от гари чернорожи,
Всё ерзали от гусеничной дрожи,
Всё упирались мокрыми ногами,
По вмятинам размазывая грязь.

А тот – дышал… но все трудней… все туже…
Терзая майку в белом кулаке.
Лил дождь, как в том проклятом феврале…
Под ним, изнемогая в колее,
Прополз тягач, надсаживаясь воем…
Прошел УАЗ с антенной и конвоем –
Рыча, по фары зарываясь в лужи.
Дымил сарай. За ним, невдалеке –

Под госпитальным скошенным крестом
Дрожали меж побитыми домами
Палатки на разъезженной равнине.
Но тот, что на брезентовой рванине, –
Лежал, не двигаясь… и, вроде, не дышал…
Был взгляд его распахнут, пуст и шал –
Смотрел назад, где рушился Херсон,
Окутываясь пылью и дымами