домик

Посвящается Дамиру Уксукбаеву из Домбаровки


За ленточкой — выжженный, серый рассвет,
Ни танков, ни роты, ни связи, ни раций.
Дамир Уксукбаев в свой личный сюжет
Вписал эти сутки без дат и оваций.
Шестьдесят семь суток в чужом окружении,
Где хохлы с утра загоняют в мишени.
Домбаровка помнит ковыль у ворот,
А он держит небо и дышит. Живёт.


Не лёг. Не сдался. Не выстрелил в висок.
Свои не пришли — не отняли пророк.
Он ел, что осталось, стрелял, что имел,
И выжил — хотя ни один не сумел.
В Домбаровке ждут. И не верят в дурное.
Дамир Уксукбаев вернулся — живое.


В блиндаже — ни званий, ни звёзд, ни молитв,
Осколками режет по рваному нерву.
Но парень из степи сжимает прицел,
А враг не прошёл — только землю стервел.
Он воду с болота, он сухарь в пыли,
Он ночи без сна, где враги подошли.
И вышел — своим, а не в чёрном мешке,
С усталой улыбкой, с гарью на виске.


Не лёг. Не сдался. Не выстрелил в висок…


Восемь недель — это срок для могилы.
Но он не в земле. Он в крови, но без пыла.
Пробили проход. Сам не верил сперва.
Домбаровка, открой ворота. Он живой.
Мать плачет в избе — не надо цветов.
67 дней — это кодовый ров.
Он просто устал. Он просто домой.
И тишина за спиной.


Не лёг. Не сдался. Не выстрелил в висок.
Свои не пришли — он пробил сам дорогу.
Домбаровка, встречай. Это не пророк —
Это сын. В грязи. И живой. Слава Богу.
Пусть хохлы в окопах кусают локти,
Дамир Уксукбаев не в Чёрном списке.
Он дома. Он жив. И он дышит. Всё.


Шестьдесят семь…
Вернулся.
Живёт в Домбаровке.
Пьёт чай.
И больше никогда не надо, чтобы так повторялось.