Плотность

Мы слишком долго
называли эхо собственным голосом.
Пока однажды комната
не перестала отвечать.
Я носил чужие звёзды,
будто их можно пришить к рёбрам.
Верил: если собрать достаточно символов,
они однажды отменят стены.
Это был мой первый импульс,
моя первая ложь,
принятая за свет.

Каждая новая система дарила новое лицо.
Я менял их быстрее,
чем успевал узнать своё.
Нравилось быть выше.
Нравилось смотреть сверху,
пока лестница всё ещё стояла в подвале.
Мы строим храмы из отражений.
И каждое зеркало тихо шепчет:
«Ещё немного. Ты почти пришёл».
Я держался за это,
терпел этот зуд,
потому что боялся тишины.

Самая удобная ложь — та,
которую повторяют каждый день.
Со временем она начинает звучать как память.
Я искал дверь.
Нашёл коридор.
Бежал быстрее, но возвращался в ту же точку.
Клетка росла не вокруг меня.
Она росла вместе со мной.
И, кажется, так происходит почти со всеми.

Но иногда картинка давала трещину.
Будто мир на секунду забывал подыгрывать.

И этого хватало,
чтобы внутри начиналась паника.
Я возвращался в привычный сон.
Туда, где цепи можно назвать украшением.
Где стены легко принять за храм.
Но с каждым разом сон становился короче.
Словно воздух наливался свинцом.
Красивые объяснения теряли высоту.
И падали быстрее,
чем успевали стать истиной.

Самое страшное — не увидеть решётку.
Самое страшное — понять,
что ты годами называл её собой.
Я перестал ждать,
что кто-нибудь придёт и всё изменит.

Тишина никого не присылает.
Она ничего не ломает.
Она просто перестаёт держать то,
что никогда не было настоящим.
И тогда начинают осыпаться стены,
которые мы носили под кожей.
Не сразу.
Кусок за куском.
Вместе с уверенностью,
что голос в голове —
единственный, кто умеет говорить.

Когда пыль оседает,
остаётся что-то тяжёлое.
Оно почти не произносит слов.
Но именно оно не требует доказательств.
Теперь я знаю.
Не каждая дверь ведёт наружу.
Иногда единственный выход —
перестать ходить по кругу.
И тогда оказывается,
что стены держались не на бетоне.
А на согласии их не замечать.