Якутский автобус ползёт по стылой улице,

Якутский автобус ползёт по стылой улице,
Фары режут сумерки, город дышит устало.
В салоне — привычная жизнь: кто-то спорит до хрипа,
Кто-то смотрит в окно, будто ищет в нём что-то.

А на заднем сиденье — тишина, будто кадр застыл.
Рядом с девушкой сидит якутский парень.
Джинсы, футболка — ничего лишнего, но в осанке — сталь,
Будто он держит на плечах весь этот холодный мир.

На вид ему тридцать, а в глазах — сотня зим.
Седой, как будто вьюга прошлась по волосам.
Он будто прожил то, что другим и не снится,
И теперь просто доживает этот обычный день.

Скрип тормозов. Остановка вспыхивает жёлтым светом.
Дверь распахивается, в салон врывается ветер и холод.
Входит ветеран — прямой, будто из старых хроник,
Взгляд тяжёлый, как груз всех тех лет, что за плечами.

Он видит: парень не встаёт, будто прикован к сиденью,
И что-то внутри у старика ломается с хрустом.
Голос гремит, как раскат грома в пустом зале:
«Ты что же, парень, не видишь, кто перед тобой?!
Я за тебя под пули шёл, я жизнь на кон ставил,
Я небо закрывал собой, чтоб ты мог дышать!»

Весь автобус замирает — будто кто-то нажал на паузу.
Головы поворачиваются, воздух становится густым.
А парень медленно, с усилием, отрывает себя от сиденья,
Каждый его вдох — как шаг по битому стеклу.

Негромко, глядя прямо в глаза ветерану,
Он произносит так, что слышно даже в дальних углах:
«Отец, я тоже там был. Я знаю этот холод,
Знаю, как земля дрожит под ногами в тот миг».

И в его глазах вспыхивает киноплёнка прошлого:
Дрон кружит над полем, тень скользит по траве,
Миномёт отсчитывает секунды, как безжалостный метроном,
Караван машин уходит в серую дымку, растворяясь в тишине.

То страшное слово, что врезалось в память, как осколок,
То слово, что стало границей между «до» и «после»,
Слово «СВО» повисает в воздухе, тяжёлое, как свинец,
Оно не требует объяснений — оно просто есть.

Парень идёт по проходу — походка сбита, шаг неровный,
Будто каждый метр даётся через боль.
Никто не окликает, никто не пытается удержать — 
Все понимают: он уходит туда, куда не позвать.

С тех пор его здесь никто не видел.
Будто он растворился в этом сером городе,
Как тень, что мелькнула в свете фар и пропала.

А ветеран опускается на сиденье,
Рука сжимает грудь, где сердце бьётся неровно.
Слеза катится по морщинистой щеке — тихо, беззвучно,
И в этой тишине слышно, как рушится целая вселенная.

Автобус снова трогается, фары режут темноту,
Город продолжает жить, будто ничего не случилось.
Кто-то спорит, кто-то смеётся, кто-то просто смотрит в окно…
А на том сиденье — пустота. И тишина, которая говорит громче слов.