Ёжики в пустыне

И тогда он увидел на переднем пассажирском сиденье Ежова.

Не призрака. Настоящего. Того Ежова, который сидел в нём самом все эти годы.

— Привет, — сказал Ежов. — Долго собирался?

— Не знал, что ты здесь, — ответил Хелкет, не сводя глаз с дороги.

— Я всегда здесь. Ты просто не замечал.

Они беседовали. О чём? О старых временах, о том дне, когда они вместе пришли в политику. О Костине. О хлоре. О Романове. О референдуме, который провалился из-за кривой формулировки. Ежов смеялся — колюче, остро. «Ты всегда был хорошим технократом, — сказал Ежов. — Но плохим политиком. Ты верил, что люди хотят логики. А люди хотят чуда».

— Я дал им реформы, — сказал Хелкет.

— Ты дал им то, о чём они не просили, — ответил Ежов. — И они тебя возненавидели.

Потом Ежов замолчал. Посмотрел на свои руки. И начал рассыпаться. Сначала трещины пошли по коже, потом от него отделились маленькие колючие комочки, каждый превратился в крошечного ёжика. Сотни ёжиков покрыли сиденье, копошась и попискивая. А потом исчезли. Все разом. Как не бывало.

Хелкет остался один. И нажал на газ.

Глава 10. Пустота

Дорога исчезла. Он ехал уже по песку. Сначала скорость была разумной — сто двадцать. Потом сто шестьдесят. Потом двести. Стрелка спидометра дрожала на отметке «максимум». Песок взлетал за стеклом стеной.
И тогда он понял: это не просто пустыня. Это мир, никогда не существовавший. Здесь ещё никто не родился и не умер. Время не началось. Здесь ещё оставались права древних былин о героях Австралии. О силах природы и прочем.

Он видел тени великанских кенгуру, которые прыгали по горизонту, не касаясь земли. Он слышал голоса предков — не человеческих, а тех, кто был до людей, когда континент был единым живым существом. Здесь пахло не пылью — пахло началом. Абсолютным, девственным, невинным началом, которое ещё не успело стать ничем.

Реальность перестала казаться реальностью. Песок перед ним раздвоился. Потом — разтроился. Он ехал сразу по всем трём колеям, и каждая вела в разное время. Левая — в день переворота, когда хлор душил мятежников. Правая — в момент подписания конституции. Центральная — в ещё не наступившее будущее, где Новой Австралии не было, а была только эта вечная, нерождённая пустота.

Хелкет засмеялся. Он никогда не смеялся.

Он почувствовал себя Ежовым. Не увидел — почувствовал. Колючесть внутри, быстрые мысли, предательство как норму жизни. Он произнёс речь Ежова о свободе, и голос его стал чужим. А потом он почувствовал себя Костиным — тяжёлым, бетонным, обиженным. Потом — Шальским, молодым и злым, сидящим в Органе Госбезопасности, который ничего не значил. Потом — солдатом, который умирает в окопе и видит лицо Хелкета в последнюю секунду. Потом — той женщиной, которая перепутала бюллетень на референдуме и проголосовала за смертную казнь, думая, что голосует против. Он почувствовал её растерянность, её стыд, её желание всё исправить.

Все моменты истории смешались в один. Каждая смерть, каждое решение, каждое слово, сказанное и несказанное, — всё это было сейчас, в этом внедорожнике, летящем по песку.

Он нажал на газ ещё сильнее. Двигатель завыл на пределе. Песок поднялся стеной, и в этой стене он увидел лица — всех, кого он убил хлором, всех, кого не спас, всех, кого предал и кто предал его. Они улыбались. Не зло. С пониманием.

— Вы ненастоящие, — прошептал Хелкет.

— А ты? — ответили они хором голосом Ежова, рассыпавшегося на ёжиков.

Внедорожник вылетел на огромную плоскую равнину, где не было ничего. Ни кустов, ни камней, ни теней. Только белый песок и белое небо. Песок был настолько чистым, что казался не настоящим — как декорация, которую забыли убрать после съёмок.

Он выключил двигатель. Тишина упала на уши, как бетонная плита.

Хелкет вышел из машины. Сделал шаг. Второй. Третий.

Песок под ногами был мягким, но не мягче, чем его собственная кожа. Он шёл к центру. Он знал, что центр континента — это точка, где сходятся все дороги и все времена. Географический ноль. Место, где древние былины говорили, что живёт великая змея, прародительница всего сущего. Но никакой змеи не было.