В стародавние дни, в краю далёком и суровом,

В стародавние дни, в краю далёком и суровом,
Жил Караты Хаан — богатый, но сердцем чёрствым и злым.
Табуны его мчались, как вихрь над степным простором,
Скот неисчислимый пасся под небом голубым.
А у ног владыки, в нужде и в труде без отдыха,
Батрачил сирота — Ɵскус оол, судьбой забытый.
Он берег коней, храня их от всякой невзгоды,
Хоть сам не знал ни покоя, ни радости открытой.
Однажды в степи, где ветер шептал тревожно,
Волки напали на табун — и грянула беда:
Молодая кобылица, что недавно ожеребилась,
Пала под клыками — тьма накрыла тогда.
Жеребёнок остался сиротой, дрожащим и слабым,
А Ɵскүс оол застыл, объятый горем и страхом.
«Как поведать хану? Ведь он голову снимет с меня,
Если узнает про гибель коня…» — дрожала душа.
В юрту хана вошёл он, колени склоняя в мольбе,
Перед троном могучим, средь слуг и богатой еды.
«Не казни меня, властелин!» — прошептал он в тишине,
И поведал о волчьей напасти у края воды.
Хаан расхохотался, презреньем глаза горя:
«Мне от одной кобылицы ни хуже, ни лучше ничуть!
А жеребёнка — на растерзание волкам!
Ты меня тревожишь пустяками, нищий, забудь!»
Еле ноги унёс Ɵскус оол из юрты холодной,
Но в груди его сердце шептало: «Не отдам я его!
Вырастет он скакуном, что быстрее ветра свободного,
Станет славой степи, её гордостью и торжеством!»
Годы летели, как птицы, над степью бескрайней,
Жеребёнок окреп, превратился в коня огневого.
На скачках он мчался, обгоняя даже молнии,
Слава о нём разнеслась далеко — от края до края нового.
Донесли прислужники хану о чуде степном,
И Караты Хаан от зависти чуть не задохнулся во тьме.
«Поймать и убить!» — прогремел он, объятый злобой,
И слуги крались в ночи по каменистой земле.
Тёмной порой, под покровом беззвёздного неба,
Они схватили скакуна и столкнули со скалы крутой.
Ɵскус оол потерял счёт дням, погрузившись в безмолвное горе,
Жизнь без верного друга казалась пустой и чужой.
Но однажды во сне явился ему его конь, светлый и гордый,
Сказал: «Не печалься, друг мой, не терзай свою душу напрасно.
Из лиственницы крепкой смастери себе игил с головой коня,
А из волос моего хвоста пусть будут струны и смычок прекрасно».
«Так мы снова будем вместе — через песню, через звук,
Мелодия наша будет жить, не зная ни границ, ни разлук!» — 
Сказал конь и растаял, как утренний туман над рекой,
А Ɵскус оол пробудился, готовый к работе живой.
Взял он дерево, трудился, вкладывая душу в каждый срез,
Игил родился на свет — с головой коня, с душой без завес.
Струны из хвоста звенели, словно голос степи самой,
Смычок пел о верности, о дружбе, о судьбе дорогой.
Полились мелодии — сказочные, глубокие, чистые,
Проникая в сердца людей, пробуждая в них свет и силу.
Печаль покинула Ɵскус оола — он обрёл вновь покой,
Ведь друг его жил теперь в каждой ноте, в каждом звуке красивом.
С той поры играет Ɵскус оол на игиле, даря народу радость,
Прославляя верного коня, что стал его вечной наградой.
И летит мелодия над степью, свободная и звонкая,
Как память о дружбе, что сильнее любой беды и тьмы далёкой.