Черный мор

Женский

Куплет Крысы выходят из чёрных подвалов, Тащат на лапах дыхание рва, Чёрная язва в распухших кварталах Ставит печати на наши слова. Гнойные стены. Раздавленный колокол. Смрад от канавы въедается в кровь. Смерть в этом городе стала не обликом. Смерть в этом городе стала как Бог. Мать укрывает дитя от озноба. Монах запирает прогнивший приход. Но мор не боится ни цепи, ни гроба. Он входит без стука. Он просто идёт. Припев Здесь инквизиция кормится злом. Здесь страх называется Божьим судом. Куплет На площадь выводят травницу утром. Руки в верёвках. На шее клеймо. Толпа её мерит голодным и мутным, Как будто на казни получит тепло. Она исцеляла отваром и солью. Она облегчала предсмертную дрожь. Она не владела ни адом, ни болью. Но правду в толпе уже не соберёшь. Инквизитор в бархате цвета распада Читает латинский железный приказ. Его милосердие кончилось надо В тот миг, когда ужас поселился в нас. Он требует: “Имя. Признайся. Скажи нам, Каким ты владела проклятым огнём?” Но чёрная смерть уже дышит за спинами, Пока он грозит ей распятьем и днём. Припев Здесь инквизиция кормится злом. Здесь страх называется Божьим судом. Куплет Чёрная чума не приходит с заклятьем. Ей не нужны ни шабаш, ни метла. Она расцветает в помоях и смраде. Она из подвала. Из трупа. Из зла. Она поднимается с вшей и с гниенья. С корабельных трюмов. С торговых дорог. С голодных казарм. С монастырского тленья. Со всех человеческих язв и тревог. Но легче вбить в обречённые головы Мысль, что виновна чужая рука. Чем вычистить улицы, рвы и закоулки. Чем признать: ваша вера слепа и жестка. Припев Здесь инквизиция кормится злом. Здесь страх называется Божьим судом. Куплет Поэтому площадь ревёт и ликует. Поэтому факел целует смолу. Поэтому город сам роет, сам судит, Сам тащит невинную прямо к костру. Кто дал им право вершить искупленье? Кто дал им пеплу названье “закон”? Кто сделал страх основанием веры? Кто сделал хрип церковным звонком? Не ведьма. Не травница. Не полнолуние. Не женский шёпот во тьме ледяной. А люди, воздвигшие трон из безумия, Чтоб скрыть свою гниль за священной стеной. Припев Здесь инквизиция кормится злом. Здесь страх называется Божьим судом. Куплет Её привязали. Запели монахи. Слова их, как гвозди, входили в висок. И небо нависло, как крышка над плахой. И город затих перед тем, как ожёг. Потом загорелось. Сначала одежда. И платья подол. Потом человеческий крик. И кто-то заплакал. И кто-то, как прежде, Смотрел, будто это спасительный миг. Припев Здесь инквизиция кормится злом. Здесь страх называется Божьим судом. Куплет И только на площади, чёрной и голой, Ещё остаётся обугленный столб. Как памятник лжи, как учебник раскола. Как ось, на которой вращается толк: Что если достаточно яростно верить, Достаточно громко проклясть и сжигать, То можно запереть смерть за дверью, То можно историю переписать. Припев Здесь инквизиция кормится злом. Здесь страх называется Божьим судом. Куплет Проходят года. Остывают могилы. На пепле растёт молчаливая сныть. Писцы выводят старательно и криво, Что ересь пытались огнём истребить. Что ведьмы сгубили посев и младенцев. Что женщины знали запретную суть. Что пламя очистило души и сердце. Что церковь сумела беду отвернуть. Но камень всё помнит и копоть на сводах. И запах горелой, распухшей трухи. И тех, кто искал не спасенья народу, А жертву для жадной, ослепшей толпы. И если опять под знаменами страха Кого-то решат возвести на костёр, То знайте: от первой искры до размаха Всегда человеком рождается мор. Припев Здесь инквизиция кормится злом. Здесь страх называется Божьим судом. Но пламя не лечит, не судит, не мстит. Оно только жрёт и безмолвно трещит. Здесь не было правых. Здесь был только страх. В коронах. В сутанах. В цепях. И в кострах.

Куплет 
Крысы выходят из чёрных подвалов, 
Тащат на лапах дыхание рва, 
Чёрная язва в распухших кварталах 
Ставит печати на наши слова.
Гнойные стены. Раздавленный колокол. 
Смрад от канавы въедается в кровь. 
Смерть в этом городе стала не обликом. 
Смерть в этом городе стала как Бог.
Мать укрывает дитя от озноба. 
Монах запирает прогнивший приход. 
Но мор не боится ни цепи, ни гроба. 
Он входит без стука. Он просто идёт.
Припев
Здесь инквизиция кормится злом. 
Здесь страх называется Божьим судом.
Куплет 
На площадь выводят травницу утром. 
Руки в верёвках. На шее клеймо. 
Толпа её мерит голодным и мутным, 
Как будто на казни получит тепло.
Она исцеляла отваром и солью. 
Она облегчала предсмертную дрожь. 
Она не владела ни адом, ни болью. 
Но правду в толпе уже не соберёшь.
Инквизитор в бархате цвета распада 
Читает латинский железный приказ. 
Его милосердие кончилось надо 
В тот миг, когда ужас поселился в нас.
Он требует: “Имя. Признайся. Скажи нам, 
Каким ты владела проклятым огнём?” 
Но чёрная смерть уже дышит за спинами, 
Пока он грозит ей распятьем и днём.
Припев
Здесь инквизиция кормится злом. 
Здесь страх называется Божьим судом.
Куплет 
Чёрная чума не приходит с заклятьем. 
Ей не нужны ни шабаш, ни метла. 
Она расцветает в помоях и смраде. 
Она из подвала. Из трупа. Из зла.
Она поднимается с вшей и с гниенья.
 С корабельных трюмов. С торговых дорог. 
С голодных казарм. С монастырского тленья. 
Со всех человеческих язв и тревог.
Но легче вбить в обречённые головы 
Мысль, что виновна чужая рука. 
Чем вычистить улицы, рвы и закоулки. 
Чем признать: ваша вера слепа и жестка.
Припев
Здесь инквизиция кормится злом. 
Здесь страх называется Божьим судом.
Куплет
Поэтому площадь ревёт и ликует. 
Поэтому факел целует смолу. 
Поэтому город сам роет, сам судит, 
Сам тащит невинную прямо к костру.
Кто дал им право вершить искупленье? 
Кто дал им пеплу названье “закон”? 
Кто сделал страх основанием веры? 
Кто сделал хрип церковным звонком?
Не ведьма. Не травница. Не полнолуние. 
Не женский шёпот во тьме ледяной. 
А люди, воздвигшие трон из безумия, 
Чтоб скрыть свою гниль за священной стеной.
Припев
Здесь инквизиция кормится злом. 
Здесь страх называется Божьим судом.
Куплет 
Её привязали. Запели монахи. 
Слова их, как гвозди, входили в висок. 
И небо нависло, как крышка над плахой. 
И город затих перед тем, как ожёг.
Потом загорелось. Сначала одежда. 
И платья подол.  Потом человеческий крик. 
И кто-то заплакал. И кто-то, как прежде, 
Смотрел, будто это спасительный миг.
Припев
Здесь инквизиция кормится злом. 
Здесь страх называется Божьим судом.
Куплет 
И только на площади, чёрной и голой, 
Ещё остаётся обугленный столб. 
Как памятник лжи, как учебник раскола. 
Как ось, на которой вращается толк:
Что если достаточно яростно верить, 
Достаточно громко проклясть и сжигать, 
То можно запереть смерть за дверью, 
То можно историю переписать.
Припев
Здесь инквизиция кормится злом. 
Здесь страх называется Божьим судом.
Куплет 
Проходят года. Остывают могилы. 
На пепле растёт молчаливая сныть. 
Писцы выводят старательно и криво, 
Что ересь пытались огнём истребить.
Что ведьмы сгубили посев и младенцев. 
Что женщины знали запретную суть. 
Что пламя очистило души и сердце. 
Что церковь сумела беду отвернуть.
Но камень всё помнит и копоть на сводах. 
И запах горелой, распухшей трухи. 
И тех, кто искал не спасенья народу, 
А жертву для жадной, ослепшей толпы.
И если опять под знаменами страха 
Кого-то решат возвести на костёр, 
То знайте: от первой искры до размаха 
Всегда человеком рождается мор.
Припев
Здесь инквизиция кормится злом. 
Здесь страх называется Божьим судом.
Но пламя не лечит, не судит, не мстит. 
Оно только жрёт и безмолвно трещит.
Здесь не было правых. Здесь был только страх. 
В коронах. В сутанах. В цепях. И в кострах.